uhu_uhu (uhu_uhu) wrote,
uhu_uhu
uhu_uhu

Categories:

Петербург 20-х годов прошлого столетия. Ч.1 Лето 1921г.

По наводке Татьяны Мэй.
http://almanax.russculture.ru/archives/2502?fbclid=IwAR1OGNmxaCuKx-FBVzSrtieUiy9FwRdCrC5h5eXkc85Q9Lw1y17mvndlbNo

Опубликовано 18.08.2011 Автор:

Вера Штейн. Письма к Люличке: эпистолярный дневник 1921–1922 годов

Подготовка текста к публикации и комментарии Ирины Флиге, Татьяны Притыкиной

[13 июля 1921 года].

13 июля. Милый Люличка! давно не писала тебе, а за это время поне­многу наши улицы преобразились, и перемена эта даже не особенно мед­ленно продолжает усиливаться. Ещё недавно все окна магазинов были заклеены слоями старых афиш и газет, и кроме рынков не было никаких признаков торговли, не перед чем было остановиться; теперь я часто вижу, как скребутся и моются всё новые и новые окна и пишутся свеженькие, чистенькие вывески, и улицы преобразились, все магазинные помеще­ния вычищены и заняты; в большинстве из них кафе, причём в витринах можно любоваться на белые булочки, пирожные и даже на сёмгу и копчё­ные сиги; есть также рестораны, где можно пообедать, кажется, тысяч за 8, и говорят, что подают, как прежде, официанты с салфетками подмышкой, но что на чай им не дают. Мы с Валли мечтаем как-нибудь пойти пообе­дать, — не для сытости, а так — для получения новых впечатлений, но, увы, пока одни мечты, т. к. ужасный денежный кризис, общий, у всех одинаково, ничего не продаётся, и у меня долгов масса. Много магазинов, где написано «починка часов» или «починка обуви, галош», есть витрины с детским пла­тьем и бельём, где принимаются заказы с шляпами… — и всё это выглядит таким праздничным, только что вымытым, и мы все — публика, проходящая мимо — со странным чувством останавливаемся и, как дети, рассматриваем, что выставлено, так странно видеть этот возврат к старому, от которого мы так успели отвыкнуть. Одна эта возможность зайти в магазин и что-то купить, выбрав что хочешь, выказав личную инициативу так странна, ведь мы уже так привыкли только брать, что дают, совершенно пассивно, а при покупке надо выказать некоторую активность. В смысле продовольствия цены повышаются, масло опять 26 т[ысяч], и мы отказались от этой мечты, хотя давно сидим без масла, и хочется его опять до болезненности, хлеб 4 и 4 1/2 т[ысяч], но на рынках есть буквально всё, только нет денег. Недавно я вышла из дому утром в верёвочных туфлях, а выйдя со службы, попала под сильный и продолжительный дождь, ноги у меня моментально про­мокли, и туфли грозили обратиться в кисель, пропали бы 25 т[ысяч]; тогда я зашла под ворота, сняла туфли и чулки, взяла их в руку и пошла босиком, слегка смущаясь; но хотя идти мне было далеко (но народу я встречала много), но могу сказать, что ни одна душа не обратила на меня внимания; теперь ничем никого не удивишь; при этом наблюдая невольно встречных, я заметила, что с Дворц[овой] наб[ережной] до своего дома на Невском я не видела ни одного интеллигентного] человека, только простонародье. Впрочем, конечно, теперь часто и не отличишь человека общества. Недавно я шла по Моховой с m-mе Мекк, и навстречу шла одна высокая пожилая женщина в отрепьях (из сапог чуть не выглядывали пальцы), а рядом моло­дая девушка без шляпы, они поздоровались с m-mе Мекк, и последняя мне сказала, что это была княгиня с дочерью. Недавно я на два дня ездила к Алёше в деревню, попала как раз на сенокос, жалела, что у меня нет фото­графического аппарата, чтобы когда-нибудь показать тебе, во что пре­вратился элегантный Алёша; он ходит в онучах и лаптях, в подпоясанной белой рубахе, они с Таней встают в 2 часа ночи и идут косить сено, а потом к вечеру мы его вместе сгребали и возили домой. Лошадь достали у свя­щенника, за неё Алёша должен ещё отработать; кусок земли для покоса он получил за 2 пары брюк, а остальное тоже должен сам отработать; мужиц­кая, низкая душная изба, тут же орут всё время дети, то один, то другой, надо ходить за коровой, готовить обед, полоть огород — очень трудно. Они уже втянулись в эту жизнь, и больше её не замечают, но мне, свежему человеку из города, эта обстановка показалась ужасной. В смысле еды тоже неважно, сейчас как раз всё старое кончается, а новое не поспело. Только молоко есть, но масла нет, хлеб со всякой примесью. Там начали уже жать неспелую рожь, т. к. хлеба не хватает. Юрочка — премилый живой и сим­патичный мальчик, в первую минуту я назвала его Колей, так он мне его напомнил, а потом стал мне напоминать Модю, во всяком случае, что-то наше семейное, а маленькая Мирочка напоминает со своим двойным под­бородком тётю Лизу Розен.

[14 апреля 1921 года].

14-го апреля. Вот 2 дня как внезапный холод и проливной дождь. Возни­кает беспокойство относительно урожая и картошки, если так будет про­должаться, то все сгниёт. Была сегодня в Эрмитаже, там во многих местах потолок протекает и на полу огромные лужи. Я готовлюсь быть руководи­тельницей по Эрмитажу и слушаю там лекции, которые читаются специ­ально для будущих руководителей. Сейчас в них большая нужда, т. к. никого нет. Сегодня была там группа приезжих, они сегодня последний день в Петербурге, завтра уезжают, а руководителя не было, и я решилась вести их и экспромтом провела по Ит[альянской] школе. Они и за это были бла­годарны, а мне была практика; много, много слухов о том, что Петербург будет скоро вольным городом, что скоро приедет торгов[ая] англ[ийская] миссия и с нею тысяча солдат и <нрзб.>. А сегодня слух, что в Германии новый император, один из сыновей Вильгельма, и что в связи с этим пре­рваны опять сношения с Россией, и пароходы с товарами из Герм[ании] не придут. Мы купили сегодня на рынке пучок свеклы за 3 т[ысячи], 2 ф[унта] грибов — 5 т[ысяч] и 2 б[утылки] молока — 4 т[ысячи] Позволяем себе теперь иногда молоко, но в общем наша пища всё так же однообразна, как и наша жизнь; в сущности нас больше не окрыляют никакие надежды на будущее, мы просто живём, не надеясь, не ожидая больше ничего, и это действительно] ужасно; так и представляешь себе, что вот опять настанет зима, дров ещё меньше, опять закроем все комнаты, переселимся в малень­кую кухню, опять жить, не раздеваясь и не моясь, а там опять весна, и так и пойдёт — с ума сойти. Лучше не думать о такой жизни, а иллюзий больше никаких. Ужасно худею это время и страдаю бессонницей, пошла сегодня к доктору, он сказал, что бессонница — это пустяки, но что у меня лёгкие больны, велел придти через неделю, и тогда начнёт их лечить. Ведь это теперь эпидемически; кажется, нет ни одного человека со здоровыми лёг­кими, может быть, это у всех всё-таки на почве недостаточного питания.

[22 июля 1921 года].

22 июля. Пишу в постели; третьего в среду шла мимо Летнего сада к m-mе Мек[к], чтобы снести даме лекарство, и вдруг с крутого мостика Лебяж[ьей] канавки бесшумно летит автомобиль да ещё круто повора­чивает в мою сторону; я успела проскочить, но получила страшный удар по ноге, боль была страшная, и я полтора часа брела до дому, и теперь лежу, т. к. не могу ступить на ногу. Вчера была у меня m-mе Мек[к] и сказала, что Даша скончалась, по-видимому, от внутреннего нарыва; она же прислала мне доктора, кот[орый] нашёл, что перелома, слава Богу, нет, но нога рас­пухла и всех цветов радуги. Лёжа в постели, от скуки меряю температуру и к удивлению замечаю, что среди дня у меня температура повышается, — это, впрочем, от лёгких, обязательно буду лечиться. Прошлое воскресенье случайно продалась одна книга за 20 т[ысяч], и я решила быть легкомыс­ленной и зашла в ресторан-кафе рядом с нашим домом, откуда доноси­лись звуки скрипки. Нет, это удивительное чувство: стоять перед прилав­ком, покрытым белыми булками и пирожками и что-то покупать. Купила 2 довольно большие булки по 3 1/2 т[ысячи], и мне их завернули в хоро­шую бумагу, совсем как в прежнее время; в комнате рядом видела накрытые столы, и там 2 чел[овека] обедали, там же что-то с безумным темперамен­том играл скрипач под аккомпанемент рояля. Меня невероятно освежило это яркое и новое и такое старое впечатление, и когда мы с Валли съели эти булки, то стало совсем чувство праздника. В то же воскресенье только и разговору было у всех о совершенно внезапном и неожиданном нововве­дении, о котором не было даже предварительных слухов. Вдруг стали брать колоссальную плату за проезд по ж[елезной] д[ороге], и это без всякого предупреждения. Так что лица, уехавшие куда-нибудь на день, не знали, как им вернуться… Мне рассказывали, что из Павловска и окрестностей толпы шли пешком, другие продавали кое-что с себя, чтобы купить билет. До Петер[гофа билет] стоит 14 т[ысяч]. До Луги 40 т[ысяч], до Москвы 140 т[ысяч]. Где же сразу взять такие суммы; конечно, вследствие этого и провизия вся повысится. Но, во всяком случае, является чувство, что мы с какой-то автомобильной быстротой летим к старому и вообще летим куда-то, и после мёртвого застоя последних месяцев бодрит ощущен[ие] такого быстрого темпа, даже если временно жизнь ещё ухудшается и осложняется. Скоро, говорят, дома вернутся домовладельцам, и будут взиматься безумные суммы за квартиру и электричество, но откуда мы будем брать деньги, когда служба никого не кормит, а вещи больше не про­даются. Но эти вопросы меня больше не смущают — придёт момент, и мы все вновь применимся к изменившимся обстоятельствам, одна перемена повлечёт другую, и мы всё-таки выживем. Много разговоров о том, что все ж[елезные] дороги, трамваи, заводы и т. д. переходят в руки иностран­цев. Сейчас что?.. — я могу лежать с чистой совестью, т. к. действительно не могу двигаться; я наслаждаюсь покоем и отдыхаю. У меня силы уже далеко не те, что при начале революции, я очень от всего устаю. Все мы ведь так устаём от этой жизни, всем нужна была бы на несколько месяцев хорошая санатория; одно меня смущает — это мой чудный аппетит, а всё, что ешь, так дорого стоит, особенно у меня потребности жирного, но этого нет. Сейчас доносится через открытое окно пение петуха, и ещё новость из какой-то квартиры: визг поросёнка, очевидно, только что кем-то при­обретённого, — совсем деревня. Ужасно жаль бедную Валли, на которую вследствие моего несчастья обрушились все хозяйственные заботы и дела, она тоже еле бродит.

[28 июля — 13 августа 1921 года].

28 июля. Уже хожу, и с ногой всё кончилось благополучно. Слышала за эти дни массу разговоров. Образован Всероссийский комитет помощи голодающим, там соединились все партии. И вот говорят с уверенностью, что это-то и есть наше будущее правительство, которое под предлогом помощи голодающим будет иметь сношения со всеми городами, но, опа­саясь, что, введя сразу плату за всё, оно сразу возбудит недовольство, оно потребовало от большевиков, чтобы последние ввели это ещё при себе, а большевики будто хотят сами уйти и только искали, кому бы передать власть. Затем, что будто уже новое правительство есть, но пока скрывается под старым именем; последняя вариация вызвана, конечно, всеми послед­ними декретами, идущими вразрез с прежними, как напр[имер], о плате за всё, об открытии магазинов и т. д. 3-я вариация, что Россия разделена на 3 части: Север возьм[ут] англичане, середину — немцы, юг — французы. А сегодня в газете официально, что Франция вошла в соглашение не только с Польшей, но и с Финляндией, чтобы вновь… [отсутствует часть строки. — Ред.] война, т. к. Антанта надеется, что страшный голод в России будет ей помощью. И вот уши слышат это всё, глаза читают, и внутри ничего в душе больше не реагирует, а ведь в прошлом году сразу было бы радостное вол­нение, ожидание, и если вспомнить хотя бы саму себя, то по сравнению точно я была доверчивым ребёнком и стала сомневающимся взрослым человеком. Хотя если действительно что-нибудь будет со стороны Финлян­дии, то это мы в Петербурге почувствуем по крайней мере сразу, это хоть не за тридевять земель, где-то во Владивостоке. Ведь мы все уверены и чув­ствуем, что всё это подходит к концу, но уже не к тому фантастическому сказочному перевороту, о котором мы мечтали годы, а просто к медлен­ной, но верной и в сравнении прозаической перемене, которая не застав­ляет сердце биться скорее. Но прямо чувствуется, что колесо повернулось в другую сторону, момент поворота прошёл незаметно, а теперь всё больше и больше ощущается обратное движение. Невский, со своими открытыми магазинами и чистенькими [стёклами] витрин, продолжает меня пора­жать, и, по-видимому, не меня одну, т. к. у витрин продолжают толпиться. Вот сегодня я тоже протолкалась посмотреть, что выставлено, а там красу­ются главным образом вымытые чистенькие пучки морковок, как раньше у Гурмэ. А то любуются на выставленную сёмгу, белые булки, и я заметила, что каждый отходит с улыбкой на лице, очевидно, от приятного далё­кого воспоминания. Да, но кризис у нас всё же отчаянный, хлеб из лавки мы получаем так редко и гомеопатически, что это почти что ничего. Дома запасов нет, надо покупать на рынке, а там цены безумные, картошка всё по 1600 р[ублей], купишь 5 ф[унтов], это на 2 дня, суп варим просто воду со ржаной мукой и солью, а главное, денег нет. Вот теперь мне надо полу­чить из кооператива Дома учёных три ф[унта] риса и ещё чего-то, но надо уплатить 22 т[ысячи], а их нет, и ничего не продаётся, прямо отчаяние. Но вот сейчас Мар[фа] Ионовна принесла 15 т[ысяч], она продала мои 7 тарелок на нашей же лестнице, м[ожет] б[ыть] что-нибудь ещё продастся. Валли эти дни была так слаба и так худо выглядела, что я стала за неё бес­покоиться; сегодня ей лучше, ведь мы ещё не голодаем, но сегодня хлеба совсем не ели, а без него что-то всё не хватает.

[13 августа 1921 года].

13 августа. Очень интересно делается жить, чуть ли не каждый день новые декреты, уничтожающие все большевистские нововведения1 . Так, в четверг — декрет о том, что мебель представляет собственность владельца, о праве её покупать и продавать; в пятницу — декрет, что разрешена про­дажа вина2; сегодня суббота — декрет о денационализировании домов, что владелец является управляющим своего дома3 и имеет право жить в своей квартире даром; и всё-таки… хотя это можно назвать бешеным темпом, с которым мы несёмся обратно, но я как типичный человек ещё недовольна, и вот чем: я лучше бы согласилась, чтобы остались все большевистские притеснения и сложности, но чтобы их самих не было; теперь же уни­чтожаются все их деяния, но ведь они-то остаются, всё же чувствуешь, что власть над собой — это хамы, воры, мошенники, во всех учреждениях мы имеем с ними дело, разве можно дышать свободно, чувствуя их над собой; пусть не будет ни булочных, ни собственности, пусть вселяют, обирают, но чувствовать, что это делается не мерзавцами, а другой породой людей, чувствовать доверие и хоть немного уважения к власти, в распоряжении которой всецело находишься, — вот только тогда я вздохну свободно. Как глотка свежего воздуха, хочется порядочных людей. А пока что же — приходится утешаться хоть витринами, они всё ещё привлекают массу публики, следовательно, всё ещё новы для нас, я сама всегда оста­навливаюсь; видны иногда груды печёных аппетитных круглых хлебов, а над ними несколько громадных французских булок, можно любоваться на сало, масло, колбасу, копчёные сиги, не говоря уже о булочках с маком и о пирожных — ими всё полно; а сегодня открылась кондитерская против Гостиного двора, там особенно густо толпились, и действительно, зрелище было достойно публики: 2 громадных торта мокко, бисквит, пирожные и ватрушка. Открываются и другие магазины, выставлены нарядные блузы, детское бельё, шляпы и т. п., не говоря о мастерских. Но денег нет. Моё жалованье 8500 р[ублей] в м[еся]ц, да иногда… [пропуск в тексте. — Ред] а фунт хлеба стоит 3500, крупа 7 1/2 тыс[яч], мука 4 тыс[ячи]. И мы едим, несмотря на все пирожные в городе, всё также однообразно: картофель, каша и иногда свёкла или морковь, последняя стоит 2 т[ысячи] 500 [рублей] фунт. И главное — трудно достать деньги. У меня сейчас долги и ни гроша, но мы всё-таки как-то существуем; соседка мне выменяла чехол от матраца за пуд картошки и обещала в долг дать 10 ф[унтов] муки — и опять живём, на время так и выпутываемся. Но неделю тому назад у меня было удиви­тельное вкусовое ощущение. Милая m-me Мек[к] решила перед отъездом устроить маленький журфикс и пригласила меня; был кофе с молоком, бутерброды с сыром и настоящие старорежимные пирожные (поразитель­ное ощущение — съесть настоящий éclair 4), и Валли было послано всего понемножку, и она тоже насладилась. Вчера я провела чудный час или пол­тора. Мне разрешил заведующий Шеремет[евским] дворцом пользоваться садом этого дворца, ведь это так близко, и вот вчера был настоящий летний вечер и была свободная минута, я пошла туда, села на скамейку и отдохнула от всего; можно было вполне забыть близость города и вообразить себя в саду старинного имения, тем более что сквозь листву виден был фасад старого дома; я получила, сидя там, какое-то эстетическое удовлетворе­ние и поняла, что это то, что абсолютно отсутствует в нашей жизни; ника­ких эстетических впечатлений — ни зрительных, ни даже вкусовых; при­роды нет — от неё мы отрезаны, выехать никуда нельзя; когда выходишь на улицу, то видишь толпу, в которой нет буквально ничего эстетического; дома — дрова, чистить картошку, мести пол, есть кашу, жевать чёрный хлеб; и, конечно, когда на фоне всего этого можно хоть час посмотреть на силуэты деревьев на вечернем небе, почувствовать на языке сладость и нежность éclair’a или полчаса поговорить с изящной и старорежимной баронессой Икскуль, с квартирой которой я имею дело, то это сразу осве­жает хоть ненадолго. Правда, что эстетический элемент в России всегда отсутствовал, и это особенно резко чувствовалось всегда, при возвраще­нии из-за границы: в одеждах, жизни, устройстве городов, во всём. Эрми­таж для меня тоже перестал существовать, т. к. я веду там экскурсии, сле­довательно, имею дело там с теми же красноармейцами, с той же толпой, как на улице. Сейчас вычистила опять всю квартиру, топила плиту, Валли и я — мы вымылись, но уже 2-й час ночи. В газетах всё только о том, что без помощи иностранцев нам не обойтись, а они эксплуатируют наш голод и обещают помощь, если распустят Красную Армию и т. д.

[18 августа 1921 года].

18 авг[уста]. Особенного ничего, много разговоров, которые все схо­дятся на том, что в понедельник или вообще приблизительно в 20-х числах будет такой декрет, от которого мы все ахнем; разговор идёт чуть ли не об Учредительном собрании, которое соберут сами большевики; эта неделя — неделя чистки города, отовсюду жители домов вывозят помои в тачках на улицу и затем грузят их на трамвайные платформы, вероятно, на днях будет та же процедура и у нас. По поводу этой чистки тоже говорят, что это англичане так приказали, чтобы к приезду иностранцев город был чист; никто не допускает мысли, что чистоту можно наводить и для самих себя. Цены вдруг стали падать, хлеб 3 т[ысячи] фунт, картофель 700, но денег вообще же нет. В воскресенье вечером я вышла с Валли на Невский, она теперь выходит немного; погода была чудная, двери и окна всех кафе были открыты, и отовсюду доносилась музыка, но народу внутри видно очень мало, тем не менее без конца открываются все новые кафе и магазины продуктов питания. Была сейчас у нас в гостях баронесса Корф, она домо­владелица, и говорит, что ей просто противно видеть, как переменился тон жильцов с нею: они перед ней заискивают, любезно кланяются, а ещё недавно третировали её. Последнее время я вывозила часть мебели Ермо­ловой с её согласия из её квартиры, населённой матросами; у них тоже тон переменился после декрета о том, что мебель составляет собствен­ность владельца, они меня спрашивали с растерянностью и недоумением, что же мы теперь будем делать, если она у нас всю мебель отберёт.

[22-23? августа 1921 года].

[1 слово нрзб. — Ред.] августа. Ничего особенного, и, право, в тысячный раз себе говоришь, что надо совершенно перестать думать об освобож­дении, — когда придёт, тогда и порадуемся, а пока лучше не предвкушать заранее чувство свободы, т. к. от этого тиски ещё невыносимее. Только что приходила знакомая, которая рассказала, что Ленин уже уступает власть и уходит со сцены и на его месте будет Красин, и что Ллойд- Джордж в последней речи сказал, что до зимы Россия будет свободна, а пока нами управляет ЧК, где сидят преступники и мерзавцы, и аресты всё продолжаются. Вот только факт, что из Европ[ейской] гостиницы выселили помещавшийся там приют и её чистят, и т. к. вся она разгра­блена, то тратятся миллионы, чтобы приобрести мебель и вновь омебли­ровать её для иностранцев, конечно. Третьего дня вечером мне экстренно сообщили со службы, что в особняке Меликова на Фурштат[ской], откуда я уже вывозила вещи, комиссия по улучшению быта рабочих нашла заму­рованный в стене клад, много серебра и фарфора; я тебе уже говорила, что масса кладов в стенах домов, но обыкновенно их выдают люди, которые помогали их прятать. Одним словом, тут эта комиссия явилась с планом, на кот[ором] ясно было указано, где искать замурованную дверь, я там была и видела эти вещи: много серебра, которое пойдёт как предмет внеш­ней торговли, и много старинного серебра и фарфора, которое будет ото­брано нами. Говорят, что в этом доме ещё должен быть подземный ход, но, во всяком случае, последнее время не только дети, но и воспитательницы и сам заведующий слышат по ночам какие-то скрипы, стуки и шаги, и детям жутко, и, конечно, скоро пойдут истории о привидениях.

Мы с Валли почти каждый вечер немного выходим, чтобы ей подышать воздухом, обыкновенно только до Надежд[инской] и обратно, и Валли не может привыкнуть к виду этой публики, гуляющей по Невскому. Ведь и раньше, сравнительно с заграницей, процент интеллигентной публики был очень мал, но теперь, так сказать, людей общества вообще больше не видно, один плебс, одно простонародье сплошь, и в каких туалетах — не то что бедно и оборванно, но ужасно по безвкусию [и] хамству; так недавно я видала одну, задрапированную поверх костюма в большую шаль из настоящего брюссельского кружева, или вчера одна разгуливала в япон­ском капоте, шитом шелками, и длинные грозди лиловых цветов спуска­лись по её спине до пяток, кажется, под этим была ещё рубашка, но больше, конечно, ничего. Всё это напоминает даже не провинцию, а какое[-то] разнарядившееся село, я думаю, иностранцы будут поражены этой публи­кой, но это, по-видимому, всё, что осталось в живых. Мнения о русских приходится выслушивать ужасные, и не только от одних немцев, которые имеют дело с крестьянами и называют их… [вписано 5 слов на немецком яз., нрзб. — Ред. ] 5, но и от русских, которые, или пожив в деревне или имея дела с низшими классами, пришли к такому заключению, что, пожалуй, даже евреи лучше русских и более способны к усвоению культуры. Ни чув­ства чести, ни возможности положиться на слово, ни благородства — одна нечестность, обман, лень, корысть, хамство, воровство у родного брата, безнравственность, беспринципность, и это, говорят, должен быть народ-богоносец. Единственный возможный элемент — это те, в которых есть хоть некоторая примесь иностранной крови, всё истинно русское никуда не годится, и многие говорят, что немцы пра­вильно назвали русских6 … [вписаны 2 слова на нем. яз., нрзб. — Ред.] 7. Это я тебе пишу то, что слышу со всех сторон, и, к сожалению, должна сказать, что из личных теперешних опытов вынесла ту же характеристику, и обра­зование в этом отношении, конечно, ни к чему не ведёт; так, молодой ком­мунист, вселившийся в нашу квартиру на Конюшенной, конечно, совсем простого происхождения, но спрашивал у меня, нет ли английских книг, т. к. он выучился читать по-английски, говорил о симф[онических] кон­цертах и просил оставить ему нот, т. к. он играет на рояле, да ещё подделал ключ к запертой комнате и наврал жильцам, что будто я его уполномочила войти в эту комнату, где заперты наши вещи; хорошо, что жильцы ему ответили, что дадут ему войти, переговорив со мной; вот я и подумала: новое русское поколение будет, может быть, знать ино­странные языки, играть на рояле, но вместе с тем не будет обладать ника­кими принципами и устоями, станется вороватым и с европейцем всё же не сравняется. Недаром Аргентина так возмущалась десятком проживаю­щих у них русских прислуг, которые всё обворовывали их и разводили грязь и клопов. Очень это всё грустно слышать и сознавать, и остаётся только утешаться немногими исключениями, вроде нашей милейшей Марфы Ионовны (Шура у Андрукович).

[29 августа 1921 года].

29-го августа. Прошёл слух, что Иоффе убит, но теперь этот слух, по-видимому, подтверждается, но в газетах об этом ни звука и подробно­сти пока неизвестны. Затем слухи, что Шлиссельбург на военном положе­нии и что с 1-го сентября будет введено воен[ное] положение и у нас. Затем арестованы все морские офицеры и отправлены в Москву, вообще масса арестов, засад, и многие расстреляны на этих днях; так [2 слова на франц. яз., нрзб.; предположительно читается: belle-sœur 8. — Ред.] Маdаmе Mekk, а в <нрзб.> сношения с Финляндией и по-видимому также бар. К… 9, котор[ую] я иногда видела у этой же М-me Мекк. Затем слухи, что будто бы [в] Финл[яндии] задержали идущие к нам пароходы с продуктами и вообще их больше не пропустят, т. к. большевики будто бы распределили между собой продовольствие, которое прислала голодающим Европа, и голодаю­щие остались ни с чем; повторяю только то, что говорят. А вот следующий факт. Мой знакомый, бывший дворецкий Шерем[етевых], приехал с Сивер- ской и говорит, что там отобрали у населения сто пудов [зерна] и погру­зили в вагоны, чтобы отправить голодающим, а через несколько дней он уже видел, что из вагонов таскают мешки на мельницу, чтобы перемолоть в муку, так что, вероятно, голодающие от этого ничего не получат. А город, т. е. магазины, всё более и более напоминают старое время, и у витрин тол­пятся, только когда выплывают из прошлого ещё какие-нибудь давно забы­тые вещи. Так, недавно стали вдруг появляться в окнах вязанки сушек — это опять новость, и есть на что поглядеть; булочные, кондитерские всё больше начинают походить на прежнее, появились плюшки и большое разнообразие в пирожных; а сегодня открылся магазин Berram на Невском против Кат[олической] церкви — это опять новость — и там толпятся, выставлены тянушки, конфекты, рахатлукумы — очень странно смотреть. А вчера ещё скопление народа — приставлена лестница к вывеске, и наверху её живо­писец, кот[орый] старательно выводит ярко-жёлтой краской по чёрному фону «Обувь»; я тоже остановилась, он так аппетитно это выводил. Масса магазинов с новой обувью, и очень элегантной и красивой, интересно бы войти и спросить цену; прямо не понимаешь, откуда берётся опять весь этот товар: пуговицы, тесёмки, всё есть, только материи ещё не видно. Также всё разговоры об ошеломляющих декр[етах], кот[орые] со дня на день должны появиться в печати; есть люди, которые слышали это будто[бы] от набор­щика, кот[орый] эти декреты набирал; один из них о вольном городе, но декреты эти всё что-то не появляются, но каждое утро все набрасыва­ются на свежерасклеенные ещё мокрые газеты, очевидно, все с одинаковой надеждой, трудно протолкаться, чтобы прочитать, но отходишь с разоча­рованием.
Tags: Питер, история
Subscribe

  • Новости с ковидного фронта.

    В субботу сделала вторую прививку. Перенесла её ещё лучше, чем первую. Хотя врач предупреждал, что может подняться температура, начаться головная…

  • Свершилось! Я, наконец-то укололась!

    Как вы знаете, 13 января я зарегистрировалась на сайте министерства здравоохранения для получения прививки от короны (…

  • Пришло, откуда не ждали.

    Я живу в так называемой социальной квартире. Это значит, что она принадлежит жилищному товариществу и квартплата за неё чрезвычайно низкая. Когда…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments